от группы ЛЮКА ДЕБАРГ|Музыка - это то, что выше человека https://vk.com/lucasdebargue Источник - немецкий журнал Piano News https://vk.com/doc39125987_437344946?hash=eb4d5aa9053.. Переводили Пиа Мерима, Марина Акимова и Юлия Григорьева. По стилю, несколько туманному, и по тому постыдному факту, что автор ни разу не написал правильно фамилию Debargue, можно предположить, что и слова ЛД автор мог передать не так, как они на самом деле звучали. Думаем, что кое-что в этом интервью надо делить на десять, но всё равно интересно. LUCAS DEBARQUE: УПРЯМЫЙ ХАРАКТЕР Французский пианист Lucas Debarque взялся ниоткуда. Никто не знал этого музыканта, когда он в июне 2015 приехал в Москву на конкурс Чайковского и дошёл там до финала, чтобы с концертом Листа получить четвертую премию. Живые трансляции его выступлений по Медичи ТВ явились потрясением для всего мира. Он был одним из тех кандидатов, которые эмоциональностью своей игры воодушевили публику как с монитора, так и со сцены в разных залах Москвы. Позже мир узнал, что он годами оставался самоучкой и только в 2010 начал получать глубокое профессиональное образование - чем все были ещё больше поражены. Мы встретились с пианистом в Париже, чтобы побеседовать. То место, где мы встречаемся, для Lucas Debarque особенно важно: высшая школа музыки имени Альфреда Корто, вместе с находящимся там же и одноименным концертным залом. Там он сыграл в ноябре концерт, запись которого выйдет теперь на его первом СД. Вскоре после этого мы встречаемся, берем в автомате кофе и садимся за столик в бистро. Он просматривает номер нашего журнала, который у меня был с собой, чтобы ему показать. Пролистав его, он говорит, что по поводу длинного списка молодых пианистов, имена которых ему ничего не говорят, у него медленно, но верно, появляется одна мысль: "зачем вообще я этим занимаюсь". Затем он поясняет: "Я лично все же считаю, что нам нужны не пианисты, а творчество в музыке. У нас ведь тут сумасшествие, в мире пианистов. Одни ставят себе задачей играть как можно более виртуозно, быстрее и быстрее, так что это уже напоминает спорт. Другие играют только старинную музыку, Баха и других, прежде всего барокко. А людей, которые на самом деле музыку создают, найти трудно. Думаю, что придумать что-то действительно новое, после всех экспериментов ХХ века, нелегко". Но он тут же поправляется: "На самом деле я считаю, что даже абсолютная новизна совсем не обязательна. Всё новое уже когда-то существовало. Надо найти новое в том, что уже есть". Он даже приводит примеры. "Например - стиль Моцарта. В нём нет ничего особенного, но туда спрятано чудо, в этом классическом стиле, точно таком же как у многих композиторов его времени, которые использовали такую же гармонию". Но разве неправда, что в наше время существует проблема с новой, интересной фортепианной музыкой? Если сравнивать с тем, что происходит в современной опере и камерной музыке, где много нового. Особенно современных фортепианных концертов появляется очень мало, правда? "Мой любимый жанр на самом деле камерная музыка, так что я могу понять, почему молодые композиторы вместо произведений для фортепиано соло хотять писать камерную музыку." Но всё же у фортепиано самые большие возможности из всех инструментов. В ХХ веке многие композиторы с этим работали и хотели эти возможности ещё и расширить, для этого они добавили звуки внутри инструмента, такие как щипки струн, использовали подготовленный рояль. А это уже тоже всё не ново и прошло, это надо переосмыслить. А может быть, мы приближаемся к той точке - и это видно на примере его самого, Debarque - когда мы опять возвращаемся к таким исполнителям, которые и сами сочиняют музыку, чтобы играть её? "Да, я думаю, приходит новое поколение молодых музыкантов. На конкурсе Чайковского я ещё раз это уяснил. Когда я говорил там с финалистами, то я понял, что это люди из другого мира - мира, который культивирует традицию ф-нного исполнительства 70-х - 80-х, с его крепкой школой, стремлением к выделанности, с его мощным профессионализмом. Они забывают при этом - к сожалению, это так - забывают, что можно играть и без нот, что можно импровизировать. Их не интересует на самом деле композиторство, они хотят только в совершенстве исполнять виртуозные произведения. Но мне это неинтересно, для меня это дикость, думать так". Есть ли какая-либо связь между его суждениями и его жизнью, с его нетипичным развитием? Он страдальчески улыбается: "Для меня в моём развитии нет ничего особенного". Но, может быть, сама традиция воспитания молодых пианистов, от юности до зрелости, предупреждает возникновение у них такого свободомыслия, как у него? Он высказывается определенней: "А что они могут сообщить нам своей музыкой, если у них даже не было возможности самостоятельно выбрать свой жизненный путь?" Но ведь это вопрос индивидуальности каждого, - ввязываюсь я в спор, - начиная с какой стадии развития ты в состоянии смотреть на жизнь с разных точек зрения. Ведь в конце концов цель у всех одна и та же: делиться своей музыкой с публикой, выходить на сцену. Это, конечно, и его цель тоже. Но в этом месте он улыбается так, как будто знает что-то ещё... "Когда речь заходит об этом, то здесь всё ещё сложнее. Когда мой педагог РШ воодушевленно говорит, что вот, исполнилась моя мечта, то это неправда. У меня никогда такой мечты не было. Может быть, была у неё, но не у меня. У меня и о будущем нет никакой мечты, я вообще не могу себе представить своё будущее. Я стараюсь следовать тому мистическому пути, что у меня внутри, духовному пути. Сейчас он мне говорит только то, что надо заниматься музыкой. Я сейчас на своём месте, делаю то, что должен. У меня в жизни был один момент, когда мне стало ясно, что надо вернуться к музыке. Я встретил правильных людей и начал опять заниматься - тогда без какой-либо цели. Больше всего я хотел быть в хороших отношениях с моим педагогом РШ. Она великолепный профессионал, но я никогда не рассматривал её как просто педагога. Это был человек, с кем я мог поговорить о музыке, и я хотел, чтобы ей нравилась моя игра. А для этого надо было заниматься". Тогда, получается, это и была его цель, пусть и маленькая? "Это не маленькая цель, - говорит он, смертельно серьезный. - РШ, возможно, самый трудный и требовательный человек из всех, кого я знаю. Она более требовательна, чем жюри в Москве. Первым, что я от неё услышал на конкурсе, после того, как выступил, была критика. Она была очень разочарована кое-чем из того, что я сыграл. Правда, позже сказала, что всё было в порядке. Я думаю, что если у меня есть прогресс, то это потому, что у нас с ней такие особенные отношения, а не из-за того, что я занимаюсь, не из-за занятий как таковых". Но ведь за год до конкурса Чайковского он уже принял участие в одном конкурсе во Франции. Зачем участвовать, если всё это для него не так уж важно? "Мой педагог сказала, что мне надо туда поехать и выложиться там. К тому же эта была хорошая возможность, чтобы поиграть на публике. Надо ясно понимать, что во Франции, и особенно в Париже, когда ты обыкновенный студент, то у тебя мало шансов быть услышанным. У нас всюду выступают одни и те же пианисты, даже если они уже в возрасте и не могут больше играть хорошо. Когда-то давно их хвалил, скажем, Мессиан, говоря, что они молодцы, и с тех пор они так на этом и едут. А мы теперь должны уже 40 лет на всех фестивалях слушать одних и тех же людей. Во Франции это просто какая-то упрямая политика". Поэтому, в частности, говорит он, он и не хочет дальше жить в Париже. "Может быть, во Франции, да, но лучше где-нибудь в деревне. И, конечно, свою карьеру я буду строить прежде всего в других странах - в Европе, в Штатах, но и в России, где очень интересно играть и где замечательная публика." В России - потому что там образованная, знающая публика? "Дело не только в знаниях, но и в чувствах. Ты ощущаешь вспышку чувств в публике. Это замечательно!" Это по этой причине его педагог советовала ему участвовать в конкурсе Чайковского? Ведь для неё этот конкурс, должно быть, это что-то особенное. "Да, для неё это некий символ. И я подумал - почему бы нет! Это всё равно тот единственный конкурс, который я знаю с детства. Великие, знаменитые пианисты все на нем играли и победили. Я слушал Ашкенази, Березовского, Луганского, ещё когда был ребёнком. Было понятно, что, должно быть, там особенная аура. И я её тоже почувствовал, когда наконец сам там оказался. Кажется, это был лучший месяц в моей жизни, когда я был на конкурсе Чайковского. Я чувствовал, что я там, где должен быть. Это был такой момент у меня в жизни, когда всё стало яснее. Я был почти всё время один, но я был счастлив. Была хорошая погода, и я много гулял." У него никогда не было собственного фортепиано - говорит он с улыбкой. А как же он мог заниматься, иметь доступ к инструменту? "Я занимался в консерватории, даже если это было очень трудно. Ведь у нас около 100 студентов-пианистов и только 10 классов. Так что я приходил очень рано утром, чтобы, может быть, позаниматься 2 часа, а потом ещё поздно вечером, ещё на 2 часа. В Ecole Normale Cortot почти невозможно заниматься. Но у меня есть друзья, у которых фортепианный бизнес в Клиши, так что иногда можно было заниматься там". А стремился ли он когда-нибудь сам иметь недорогое фортепиано? "Конечно, я хотел бы, чтобы у меня было такое место - дом или квартира - где я мог бы жить так, как должен. Где можно было бы разместить все мои книги, поставить большой письменный стол, за которым я мог бы спокойно работать, и чтобы был рояль в соседней комнате. Если бы это было возможно, то, конечно, я работал бы в среднем по 10 часов в день, это ясно. Но до сих пор у меня никогда не было таких условий. Ещё даже в этом году, пока готовился к конкурсу, я зарабатывал частными уроками ф-но для детей. Я проводил в метро целые часы, просто добираясь из одного места в другое. И в то небольшое время по вечерам, которое у меня оставалось, я использовал, чтобы позаниматься в консерватории, очень часто будучи уже смертельно уставшим". А разве это неправда, что он начинал как самоучка? Он улыбается с таким видом, как будто хочет сказать - ну, это, наверно, где-то уже разнесли! "Ну да, но тут надо немного уточнить, когда использовать это выражение. Это надо определить точнее. Для меня самоучек вообще нет. Как я вам уже сказал, у меня мистическое видение. И для меня индивидуализм - это что-то совершенно невозможное, и в философии, и в религии. Индивидуализм - большая ложь, дурнота. Если мы верим в индивидуализм, то тогда можно сказать про кого-нибудь - О, вот этот сам себя сделал! Но нет, так не бывает. Для меня самоучка - это тот, кто получал свои знания не в школе или институте, а из нот! Я читаю партитуры. Для меня это важнее всего. Я действительно чувствую, что меня страстно привлекает музыка - это даже больше, чем страсть!" - объясняет он и показывает мне книгу, которая у него в руках. "Я постоянно читаю о музыке, я беру ноты себе в постель, я постоянно занимаюсь музыкой. Мне это нужно, мне надо самому сочинять, читать об этом, импровизировать. Самоучка? Нет! если я честен, я должен сказать - меня учили лучшие учителя, великие музыканты - композиторы. И я счастлив поэтому". И, конечно, он слушал музыку, много музыки. Разные способы заниматься музыкой составляют для него симбиоз: "Импровизировать, писать музыку, играть по нотам - тогда получается полная картина. Если какого-то элемента недостает, то твои занятия уже не будут полноценными". После этого он рассказывает о своем собственном самовольном развитии. "Очень странно, как я научился читать ноты. Это загадка. Потому что я научился этому очень быстро - почти в ту же секунду, как их увидел. Когда в девять лет я в своем маленьком городе занимался блокфлейтой, в компании с другими, мы должны были читать какие-то ноты ради тренировки. И я сразу понял, как всё это устроено. Мне никогда не нужно было тратить время на теоретические предметы. Когда я потом переехал в город побольше, то встретил там учительницу из музыкальной школы и начал заниматься на фортепиано. Но она позволяла мне делать всё, что я хочу. Мне тогда было то ли 11, то ли 12 лет, и я вспоминаю, что в какой-то день я приносил Шестую сонату Прокофьева, а в другой - Скерцо (мн. ч.) Шопена, без малейших оснований, без какой-либо базы. У меня кровь была на пальцах, потому что я не знал никаких границ. Играл как сумасшедший, даже боль не могла меня остановить. В школе друзей у меня не было, и когда мои родители отсутствовали дома, то я сразу шёл к пианино, которое у нас тогда стояло - теперь оно у моего дедушки в доме, туда далеко добираться, так что я не могу им пользоваться - и занимался как сумасшедший. Даже нет, не занимался, а просто играл, всё время пробовал что-то новое. Было очень мило со стороны той музыкальной школы, когда мне позволили пройти за 2 года курс теории, который обычно занимает 12 лет, так что я сидел там в классе с учениками гораздо старше меня", - и он улыбается воспоминанию. Но он признает ограниченность своих тогдашних знаний и не желает выглядеть каким-то чудаком. "То, что я тогда вообще не понимал, это такая простейшая вещь, как гармония". Что это значит, он поясняет на примере. "В то время моим любимым композитором был Лист. Я был поражен всеми его гармоническими идеями. А теперь, когда я намного больше знаю об этом, я понимаю, что это всегда один и тот же принцип". Он от души улыбается. "Со всеми этими хроматизмами, которые он гоняет слева направо по клавиатуре - всё время один и тот же. Всё нормально, я не говорю, что он не гений, ведь он же нашёл когда-то всё это, но теперь в этом для меня уже нет магии. То же самое со Скрябиным. Я был поражен и увлечен его музыкой, но сейчас я понимаю, как это работает, вплоть до его поздних сочинений". Особенность Скрябина в том, что его надо рассматривать в контексте его времени. И он, конечно - так же как и Бетховен - своё время намного опередил. "Бетховен, как мне кажется, опередил даже наше теперешнее время. Со своими последними квартетами... Для меня это что-то совершенно новое. Ребенком я не был с ними знаком, но теперь это как наркотик. Для меня это и начало, и конец музыки. После них почти невозможно уже слушать его симфонии - они слишком просто написаны..." Потом он добавляет, что он ещё и потому так воодушевлен поздними квартетами Бетховена, что они, несмотря на современность звучания, являют собой классически организованные структуры. "Это то, что я сейчас ищу. И это то, что изменило мою жизнь: знание гармонии, с одной стороны, и понимание структурной формы. Я теперь это ищу в каждом произведении, и таким образом продвигаюсь в музыке вперед и вперед". Рослый, очень тонкий, Debarque сидит на высоком барном стуле, непринужденно скрестя ноги. Он серьезен, когда говорит о музыке, но, несмотря на всю серьезность, может и показать юношескую горячность, и выдать порцию юмора. Я спрашиваю его, когда именно пришли к нему упомянутые им знания, и он поясняет: "Это не был какой-то определенный момент времени. Всё, что у меня связано с музыкой, происходит из жизни, из моего прошлого - от друзей, от женщин, от передвижения из одиночества в одиночество. Новое одиночество ставит новые вопросы. Но что касается понимания гармонии в её связи со структурой формы, то это открытие для меня совершенно новое - может быть, не старше года. Мой лучший друг, который меня знает уже лет семь и знает, как я играл раньше, до этих открытий, услышал меня недавно, после конкурса. Он меня спросил, как это возможно, что я стал играть совершенно по-другому, тогда как раньше я только по роялю молотил. Да, это правда, моя игра сильно изменилась. Но для этого мне нужен кто-то рядом. Не обязательно именно педагог, но кто-нибудь, с кем можно было бы разделить эту страсть к музыке. У меня ведь нет солидной базы, сильной фортепианной традиции за спиной, так что для меня остается только такой путь. Я не знаю, могу ли сказать, что я счастлив по этому поводу - что всё так сложилось, но, видно, так должно было произойти. Это имеет какое-то значение. Каждое утро я себя спрашиваю, зачем, почему я вообще всё это делаю. И говорю сам себе: вспомни, как ты бываешь счастлив, когда находится кто-то, с кем можно разделить музыку во всей её глубине